bitofabore: (Little Elefant)
Чарльз Буковски как-то раз заметил: «Проблема нашего мира заключается в том, что умные люди полны сомнений, в то время как глупые — полны уверенности».  (The problem with the world is that the intelligent people are full of doubt, while the stupid people are full of confidence.)
   
Примерно то же можно было бы сказать не только про сомнение, но и про терпение. Человек, действительно что-либо знающий, не говорит ультиматумами. Категоричность — вечный спутник ограниченности. Только что толку?
   
Забавно, но есть один старый китайский иероглиф, начертание которого  демонстрирует сходную мысль. Сейчас расскажу…
Что получится если над иероглифом «сердце» (心) изобразить иероглиф «нож» (刃)? Можно предположить: «угроза». Ан нет.  忍  означает «терпение, выдержка». А что получится, если теперь слева добавить 言 («говорить»)? Может быть, «объяснять»? Но вновь — нет. 認 означает «знать, признавать». Получается, что на уровне графики: знать — это терпеливо говорить (говорить, когда над сердцем занесён нож). 
 
bitofabore: (Default)
Вот интересная штука.
 
Многие персонажи в «Анне Карениной» именуются на ярко выраженный англофильский манер:
Екатерина => Кити
Дарья => Долли
Степан => Стива
Елизавета => Бетси
 
То, что во второй половине XIX века в России возникают некоторые признаки англомании — факт известный.
Но вот интересно: в произведениях позднего Достоевского или раннего Чехова есть ли приметы этой англомании? Или это только в высшем свете наблюдалось? 
bitofabore: (Default)
Каждый, кто покупал «Газету для дураков», говорил, что он покупает её не потому, что считает себя дураком, а потому, что ему интересно узнать, о чём там для дураков пишут.
Николай Носов. «Незнайка на Луне».  
 
bitofabore: (Default)
В литературных (включая драматургические) теориях часто пишут о конфликте (конфликтах) как о движущей силе произведения. В этом много правды, да. Но всё же, смею полагать, конфликт всегда вторичен. Первично нечто другое. И это другое — тайна. Вполне могу представить себе произведение без конфликта. Или с надуманным, за уши притянутым конфликтом. А вот без тайны — никак. При этом под тайной понимается не нечто скрываемое, а просто неизвестность, неопределённость. Поженятся или нет? Сумеет выкрутится или нет? Выведут на чистую воду или нет? Вернётся или нет? Хватит смелости или нет? Что сказал покойник? Эти и им подобные вопросы являются истинными движителями сюжета. А конфликт — лишь один из множества инструментов, помогающих управлять восприятием тайны. Этот инструмент используется наиболее часто, да. Но это не свидетельствует о его единственности. 
 
В той или иной форме это признают и многие теоретики. Вот, например, А. Митта в своей известной книжке пишет: «В драме мы балансируем между явным и загадочным, обыденным и спектакулярным. Мы хотим раскрыть тайны людей, но так, чтобы это происходило естественно, как будто само собой. Для этого есть только один путь — действия людей в конфликте». Один тут возможен путь или несколько — вопрос спорный. А вот примат тайны обозначен верно.  
 
Или вот другой фрагмент из той же книжки Митты:
 
«Как-то я поделился соображением об универсальном действии этого «вдруг» с приятелем, известным фантастом Киром Булычевым. Он сказал:
— О, я всегда работаю с этим. Только у меня другая формула, не «вдруг», а «это не мама». Приходит мальчик домой, стучит в дверь, кричит: «Мама, открой — это я!» Дверь медленно открывается. А это не мама. 
— А кто?
— Уже интересно?»
 
Это Митта пишет о драматургической перипетии. А получается — о тайне.

January 2017

M T W T F S S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated 20 Sep 2017 21:54
Powered by Dreamwidth Studios